Казалось бы, я так рано пришла на телевидение, что к моменту окончания университета уже имела имя, узнаваемость и могла легко написать сценарий и сюжета, и репортажа, и ток-шоу в прямом эфире. Чему мне надо было учиться? Оказалось — всему. До начала серьезной работы в качестве штатного сотрудника ,телевидение было для меня кружком, забавой, сказкой. Но как только я стала членом команды молодежной редакции «Факел», жизнь круто изменилась.

Мне стало казаться, что те же самые люди, которые так любили меня еще вчера, вдруг в один прекрасный момент потеряли ко мне уважение и симпатию. Я напоминала себе того самого слоненка из сказки Киплинга, у которого еще не вырос хобот и на которого с разных сторон ворчали взрослые жители джунглей, все время воспитывали и не давали передохнуть ни на секунду.

Каждый день я делала что-нибудь не то. То неправильно одевалась, то слишком много говорила, то писала сценарий не по той теме, которую обсуждали на редакционном совете. То теряла драгоценные фотографии из архива замечательного режиссера Мараша, и потом искала их до потери сознания (даже если они оказывались у кого-то другого, я все равно чувствовала себя виноватой). Помню, как режиссер Маргарита Гончарова безнадежно пыталась научить меня красивой походке, так как в студии мне приходилось переходить от столика к столику, и я часто делала это весьма неловко. А редактор Наталья Михайловна Дроздова тыкала меня носом в очередные неточности исторического, географического и прочего характера, так как сама обладала исключительной памятью на даты, имена и была очень внимательной к каждому слову. Когда я после прямого эфира бежала за комплиментами в режиссерскую рубку, где сидел главный редактор «Факела» Владимир Близнецов (а рядом с ним почти вся редакция), то каждый раз получала весьма нелестный отзыв о прошедшем эфире.

Мне казалось, что я никогда не смогу угодить этим чудесным, веселым и ярким личностям, которых собрала когда-то вокруг себя замечательный организатор, позднее — руководитель Горьковской студии телевидения Рогнеда Александровна Шабарова. Сложность заключалась еще и в том, что меня приняли на работу по чистой случайности, так как устроиться штатным сотрудником в молодежную редакцию было практически невозможно. Даже для тех, кто становился ведущим эфира и автором разных программ. Мест было мало, к тому же каждая кандидатура согласовывалась «наверху».

На тот момент я была юной мамашей с двумя маленькими детьми (а это означало непрерывные больничные), беспартийная (очередь в партию была в несколько раз длиннее очереди на квартиру). Да и национальность моя была, мягко говоря, невнятной, что тоже являлось большим минусом для работы в системе советской пропаганды (мама- еврейка, папа – русский).

Но случилось чудо! В «Факеле» освободилось место редактора. Валентина Арюкова безумно влюбилась в коллегу-режиссера и улетела за ним на Север строить новую жизнь. Я к этому времени как раз только что получила диплом, и меня взяли на ее место.

Можете себе представить, насколько часто мне приходилось слышать: «А вот Валя Арюкова…», «Валя бы на твоем месте…» и т.д. Вскоре мне стало казаться, что я никогда я не догоню свою невидимую соперницу ни по одному показателю. Сейчас забавно вспоминать, а тогда для меня это  было огромным огорчением. Даже такой момент. Когда редакция «Факел» заказала фотографа для съемок группового портрета, меня не было в студии. Наталья Скворцова уговорила меня пойти в студенческую столовку пообедать и отдохнуть от нашего плохого студийного буфета. Она убедила меня, что мы успеем вернуться в студию вовремя, но фотограф пришел раньше времени и отказался ждать. В результате во всех  книгах про Горьковское телевидение редакция « Факел» существует без меня, как будто меня там и не было. Но это, конечно, мелочи. С высоты нынешних лет я точно знаю, что редакция «Факел» Горьковского телевидения – огромная удача в моей биографии. Я знаю, что меня там очень любили, воспринимали как свою дочку, свою воспитанницу. А критиковали больше других именно потому, что любили больше других. Помню, однажды я в очередной раз сотворила страшную глупость, притащив в редакцию запрещенную книгу академика Сахарова о конвергенции и устроив публичное чтение. Это было в 70-е годы, когда одно упоминание подобной книги или любого другого «самиздата» приравнивалось к уголовному преступлению и наказывалось реальными сроками. Именно в то время возникли пермские и мордовские лагеря для политических. Двое наших земляков – студенты Сергей Пономарев и Владимир Жильцов попали в эти лагеря исключительно за то, что переписывали от руки эту книгу Сахарова.  Меня слушали с интересом и в полном молчании. Вдруг я что-то почувствовала, и подняла глаза на Рогнеду Александровну Шабарову. Мне трудно передать тот ужас, который застыл в ее глазах. Она тихо встала и вышла из комнаты. Я поплелась следом. За закрытой дверью своего кабинета она шепотом сказала мне, что я только что подставила лично ее и всю редакцию. Она сказала, что среди слушавших меня вряд ли найдется человек, который доложит о случившемся «кому следует», но все равно никто не может поручиться полностью даже за себя самого. Тогда все обошлось, но с того момента я стала более осторожной в речах и поступках.

Навсегда со мной останутся воспоминания и о Владимире Сергеевиче Близнецове. О том, как он собирал нас всех после рабочего дня в своем маленьком кабинете для того, чтобы прочитать вслух какой-нибудь рассказ или очерк из толстых журналов: «Новый мир», «Дружба народов» или «Иностранная литература». Он закончил сценарный факультет ВГИКа уже после того, как пришел на телевидение. Вместе с Михаилом Марашом они составляли элитную телевизионную бригаду. Близнецов писал точные слова, а Мараш находил изумительные картинки и музыкальные фразы, в результате чего получалось что-то абсолютно свежее, оригинальное и очень телевизионное.

Мы считали тогда нормальным, если сценарий возвращался к нам на переделку пять-шесть раз ( до того, как мы приступали к съемкам). Мы считали нормальным, если автор репортажа на рейсовых автобусах добирался до своих героев для того, чтобы познакомиться, поговорить, собрать информацию, а затем уже написать сценарий и только после его утверждения получить съемочную бригаду.

Технология работы в молодежной редакции «Факел» соблюдалась жестко и неумолимо. При этом каждый участник команды всегда был в курсе общих дел, планов и новых проектов. Достаточно часто после посиделок у Близнецова кто-то из наших молодых парней-ассистентов бежал в ближайший магазин за бутылкой водки (это называлось «сбегать к Дусе»), а закуской служил черный хлеб с солью. Это был легкий допинг, если учесть, что бутылка разливалась на 15-20 человек, и никто никогда не бежал за следующей. Мы садились и пели песни. К счастью, многие люди в редакции умели хорошо петь — сам Близнецов, Нина Рощина, Маргарита Гончарова, Елена Шляхтич. Они заводили, а мы тихо подмурлыкивали. Прежде всего, Окуджаву, а потом наши редакционные песни, которые лихо сочинялись тем же Марашом и тем же Близнецовым.

До сих пор я иногда цитирую своим ученикам строки из наших веселых песен:

Вдохновенье, как скисший кефир.

Мы дрожим, словно ломтики студня.

Через час мы выходим в эфир,

Через два нас уволят со студии…

Или

Нет у нас не машин и не дач,

Не хватает порой эрудиции.

Мы творцы молодых передач

С пожилыми суровыми лицами.

А почему редакция называлась «Факел»? Так придумали наши отцы-основатели. Они нарисовали заставку, которая напоминала олимпийский огонь, и зрителями в городе Горьком эта заставка долгие годы воспринималась как настоящий знак качества.

Мне повезло – я работала в «Факеле». Достаточно долго — внештатно с восьми лет и до двадцати одного, а затем в штате – целых семь лет до момента, когда в 28 лет я ушла в декрет рожать сына. Потом меня перевели старшим редактором общественно-политической редакции, где мне уже самой надо было создавать коллектив, ставить новые проекты, выстраивать отношения с властью.

Спасибо «Факелу» – я уже была к этому готова.